Между прочим, они мне многое рассказали о блокаде, чего я не знал. Как расстреливали людоедов. Сын съел свою мать, отец - жену и двоих детей. Причем ел в течение всей зимы, заморозив мясо - хранил его на балконе. Про кошек, которые в первую зиму стали уходить из города. Собирались по ночам в дикие орущие стаи и неслись по улицам, пугая патрули. Кошек, между прочим, блокадники ели за милую душу. Пока не перевелись...

Однажды Олимпиада Петровна вызвала меня по серьезному поводу.

- Афанасий Неофитович заболел, - сказала она.

Афанасий Неофитович, конечно, здоровым еще не был, но тут, действительно, просто слег. Причин было множество, как обычно у стариков. Он лежал за занавеской, не разговаривал, и почти не дышал. Я сказал, что лучше всего отправить его в больницу. Олимпиада Петровна строго и в то же время как-то неуверенно покачала головой: - Зачем же в больницу? Ведь он там умрет... Он вчера говорит:

"А помнишь, Липа, как мы недавно на "Онегина" ходили"?.. А мы уже давно в театры не ходим. Ну, только по телевизору иногда.

Слава Богу, хоть по телевизору оперы показывают..

Мы прошли на кухню, сели, и Олимпиада Петровна завела странный разговор, смысл которого на первый взгляд показался мне просто диким. Старик тяжело болен - у него целый букет, начиная с атеросклероза и кончая почечной недостаточностью. Лечить бесполезно, в больнице, вероятно, помогут - но ведь это только продлит страдания...

Я слушал молча, глотая невкусный чай. Допил, обсосал ломтик лимона. Олимпиада Петровна все смотрела на меня - хмурясь и как бы чего-то недоговаривая.

Наконец, я сказал:

- Ну, при хорошем уходе...

- Да перестаньте! - голос ее задрожал. - Знаю сама - протянет еще год. Да и вряд ли... Вы человек молодой, здоровый, вам не понять, каково это жить с постоянной мучительной болью, в ожидании неизбежного конца.

Я помедлил и осторожно спросил: